Моей маме – 110 лет


30 мая 2014 года моей маме исполнилось бы 110 лет. Хорошо, что на свете ещё есть я – младший из ее сыновей: могу о ней вспомнить и рассказать...

Моя мама родилась в Мариуполе, в семье Павла Константиновича и Любови Ивановны Христофоровых. Она стала седьмым ребенком, до нее родились Василий, Елена, Леонид, Валентин и Виталий. Нарекли ее Людмилой, поэтому День ангела всегда отмечали 29 сентября, на день св. мч. Людмилы, княгини Чешской.

Павел Константинович служил старшим контролером 2-го окружного акцизного управления, в число обязанностей входило наблюдение за винокурнями и надлежащим учетом акцизных изделий и товаров. Должность невысокая, в табели о рангах соответствовала  12 классу – губернский секретарь, но жалования чиновника хватало на вполне обеспеченную жизнь большой семьи, в том числе – аренду хорошей квартиры с ватерклозетом в центре города. Жизнь текла благополучно: старшие дети учились, младшие подрастали дома. Последним ребенком в семье стала младшая дочь Ксения, родившаяся в 1917 году.

На долю Мариуполя и его жителей выпали не просто все испытания периода Революции и Гражданской войны, которые пережила страна. Мариуполю достались испытания чрезвычайные, коих не пришлось пережить ни одному другому региону. По этому краю прокатилось все: и революционные волнения, и контрреволюционные мятежи, и оккупация австро-германскими войсками и гайдамаками, и рейды белогвардейцев, и налеты махновцев, и англо-французская интервенция...

Collapse )

Счастье как политическая и экономическая категория

Продолжение. Начало см. Часть 1

Экономика счастья.

Счастье – это определенное эмоциональное состояние. Эмоции посредством подсознательных мыслительных актов порождаются потребностями, а потребности – кроме физиологических – системой ценностей. В этой связи проблема счастья становится проблемой системы и иерархии ценностей.

Мир ценностей сложен,  механизмы их возникновения затрагивают огромное количество самых разных сторон бытия. Существует целое научное направление – аксиология, изучающая эти явления. Сегодня из всего многообразия факторов, я коснусь лишь одного, имеющего непосредственное отношение к самой сердцевине, к сути современной экономической доктрины.

Мы все – и Россия и Китай – находимся внутри одной ценностной парадигмы, я имею в виду систему ценностей общества потребления. Все наши усилия направлены на то, чтобы производить как можно больше и потреблять как можно больше. Бесконечное производство и бесконечное потребление — тупиковый, гибельный путь развития. Это все понимают, но никто пока не в силах остановить это безумный процесс.

Collapse )

Счастье как политическая и экономическая категория

Счастье как политическая и экономическая категория

Доклад на круглом столе «Трансформационные процессы геоэкономического пространства: Россия и Китай в многополярном мире».

Шанхай, 3-5 сентября, 2009 г.

С.Белкин.

Весь мир сейчас говорит об  экономической мощи Китая. О его растущем политическом влиянии. Все это очевидные факторы и облики Китая. Сегодня мы уделили этим вопросам основное внимание. Однако, наряду с экономической мощью, Китай обладает еще одним, возможно, самым главным ресурсом: это его интеллектуальное богатство, его самобытная и весьма эффективная система ценностей, традиций, цивилизационных основ.... Я рад, что сегодняшнее обсуждение позволило нам вступить во взаимодействие с этим сокровенным ресурсом Китая в лице его выдающихся ученых, принимающих участие в нашем круглом столе.

Жизненная философия — та незримая основа всей жизни, которая определяет все: радость и горе, успех и неудачу, эта чаще всего неосознаваемая система приоритетов и потребностей формирует нашу систему ценностей и наши цели.

Жизненная философия каждого человека есть, в конечном счете, основа и причина личного счастья и несчастья. И в этом проявляется сложная диалектика взаимодействия внешней среды, формирующей нашу жизненную философию, и личного счастья, как внутреннего психологического состояния душевного и физического комфорта, состояния удовлетворенности собственным бытием.

О движущей силе и механизмах этой диалектики я и собираюсь говорить в своем выступлении.

Collapse )

Так про что говорил Столыпин?

Сергей Белкин

Так про что говорил Столыпин?

Это я про вчерашнее цитирование Столыпина Путиным, про «право России быть сильной».
Столыпин, будучи тогда  Председателем Совета министров,  министром внутренних дел и членом Государственного совета, выступал в Государственной Думе.
Выступление Столыпина 31 марта 1910 года доступно в сети. Меня заинтересовали некоторые его высказывания, предшествовавшие цитированному Путиным призыву.

Контекст выступления состоял в рассуждении Столыпина о взаимодействии  Правительства и Думы, законодательной и исполнительной власти. Отличие – более чем существенное – от дней нынешних в том, что помимо этих двух ветвей власти, действующих и сейчас, была ещё Верховная власть, воля монарха.

Обсуждались конкретные «наезды» Думы на Правительство, в которых указывалось то на ошибочные действия правительства, то на принижение роли Думы. Столыпин на нескольких примерах показал, что, хоть ошибки и несогласия между Думой и Правительством в деле управления возможны и даже неизбежны, но Правительство соотносит свои действия с Высочайшими решениями, указаниями и рескриптами.  Столыпин, в частности, сказал: «Позвольте познакомить вас с отрывком из журнала Совета министров от 26 мая минувшего года. Журнал этот Высочайше утвержден. Он гласит: "Совет министров заметил с своей стороны, что Высочайше возложенная на него задача состоит лишь в выработке правил, которыми, в случае одобрения их Вашим Величеством, должны руководствоваться органы исполнительной власти и в частности военное и морское ведомства при направлении относящихся к устройству вооруженных сил России законодательных предположений.»

Это важное место в выступлении: Столыпин говорит о недопустимости излишних споров между Думой и Правительством – «Я знаю, что многие хотели бы поставить этот вопрос иначе; желательно возбудить спор из-за прав, спор для нашей армии губительный; желательно доказать, что правилами были нарушены права Государственной думы, что необходима борьба с правительством и что эта борьба, быть может, более важна, чем возможная в будущем вооруженная борьба за судьбы России».
Читая это выступление Столыпина, я начинаю догадываться о мотивах, приведших Путина (его спичрайтеров) к чтению стенограммы этого заседания 1910 года. Возникает несколько если не аналогий, то, как минимум, рефлексий. Вот ещё несколько цитат.

«…Совершенно несомненно, что правительство суровым образом и реагировало, и реагирует против революции; поэтому для революционеров и для лиц, сочувствующих или сочувствовавших им, настоящее правительство – правительство реакционное. Но точно так же известно, что правительство приняло на себя задачу установить прочный правомерный порядок, проводя одновременно реформы, предуказанные с высоты престола. Вот тут по этому поводу слышится целый ряд попреков, целый ряд нареканий в том, что правительство, действительно, достигает внешнего порядка, но достигает его способами противозаконными, что правительство без всякой надобности усиливает репрессии, что оно старается затормозить все реформы и свести на нет деятельность Государственной думы».

«…Я не могу при этом открыто не заявить, что там, где революционная буря еще не затихла, там, где еще с бомбами врываются в казначейства и в поезда, там, где под флагом социальной революции грабят мирных жителей, там, конечно, правительство силой удерживает и удержит порядок, не обращая внимания на крики о реакции. Но, господа, равнодействующая жизнь показывает, что Россия сошла уже с мертвой точки, и я надеюсь, что по мере отмирания нашей смуты будут отпадать и стеснения в пользовании обществом предоставленными ему правами; я надеюсь, что и печать, и общества, и союзы, которые в недавние тяжкие дни были еще зажигательными нитями для бенгальских огней революции, постепенно будут вдвигаться в нормы постоянного закона».

«…После горечи перенесенных испытаний Россия, естественно, не может не быть недовольной; она недовольна не только правительством, но и Государственной думой, и Государственным советом, недовольна и правыми партиями, и левыми партиями. Недовольна потому, что Россия недовольна собою. Недовольство это пройдет, когда выйдет из смутных очертаний, когда обрисуется и укрепится русское государственное самосознание, когда Россия почувствует себя опять Россией! И достигнуть этого возможно, главным образом, при одном условии: при правильной совместной работе правительства с представительными учреждениями, работе, которая так легко нарушается искажением и целей, и задач правительства».

И ещё.

«…История последних лет показывает, что армию нашу не могла подточить ржавчина революции, что материальные ее запасы восполняются, что дух ее прекрасен, а я думаю - и несокрушим, потому что это дух народа, но история революции, история падения государств учит, что армия приходит в расстройство тогда, когда перестает быть единой, единой в повиновении одной безапелляционной, священной воле. Введите в этот принцип яд сомнения, внушите нашей армии хотя бы обрывок мыслей о том, что устройство ее зависит от коллективной воли, и мощь ее уже перестанет покоиться на единственно неизменяемой, соединяющей нашу армию силе – на власти Верховной».

Вот тот контекст, в котором предметом спора было препирательство по поводу прав Думы и прав Правительства. Ставя эти споры на свое место, указывая на существование Высочайшей воли, Столыпин и «выдал» эту свою яркую метафору о «праве России быть сильной».

Историю этой коллизии можно проследить до конца и увидеть, что призывы и лозунги Столыпина не смогли существенно изменить в лучшую сторону дело создания и перевооружения военно-морских сил России (именно это –  законодательное предположение 32 депутатов о военно-морской судовой повинности – послужило поводом для выступления Столыпина).

История ушла в историю, но что в ней черпают современники? Что находят или пытаются найти? Какие аналогии прочерчивают в день сегодняшний, кем себя видят в своих исторических проекциях?
22.02.23.

Идеология в саморазвивающихся полисубъектных средах

Идеология в саморазвивающихся полисубъектных средах
Доклад на VII Научно-практической конференции аналитиков России (НПКА-2022). Аналитическая сессия «Социальная гармония как фактор внутриполитической
консолидации российского общества и основа нового мирового порядка».
г. Москва, ИНИОН РАН, 21 октября 2022 г.

  Для большей наглядности моих рассуждений, предложу мысленно расчертить пространство идеологий на три среды обитания или три измерения.
Первое – это так называемый научно-философский дискурс, в котором осуществляется аналитическая работа по приведению идей в систему, по классификации разных типов идеологии, их сравнению и т.д.  Добытое в этом пространстве знание является источником, ресурсом для остальных.
Второе пространство или измерение, это те мысли и образы, которые живут в головах, в сознании людей. Эти мысли и образы в большинстве случаев не приведены в систему и не так уж часто обретают состояние, которое можно охарактеризовать как «взгляды» или «убеждения». Отметим, что и убеждения часто оказываются неустойчивыми.
Третье пространство – пространство, в котором идеологии, являются инструментами управления людьми. В результате такой работы формируются приверженцы тех или иных политических доктрин, религий и пр. Общественное сознание структурируется и обретает свойства, удобные для управления им. Идеологические инструменты как складываются исторически, так и создаются преднамеренно. В обоих случаях основу составляют существующие матрицы ценностей и целей социальных групп.

В своем выступлении я уделю внимание именно этому аспекту:  управленческой роли идеологии.

Изменения, происходящие в  мире и в стране, требуют адекватной настройки всех инструментов государственного управления, включая идеологию. Девиз нашей конференции: «Аналитика для целей развития и безопасности России», в этой связи я хочу произнести словосочетание «идеология развития» и поразмышлять об этом. Нехватка времени не позволит углубиться в анализ того, что есть развитие, поэтому я только отмечу важность этого анализа.
Российское общество живет в состоянии множественности присущих ему идеологий. Можно, однако, выделить некую сумму ценностей и целей, которых придерживается условный «властный слой», сумевший внедрить их в общественное сознание и закрепить во многих действующих нормах и правилах. Многие из этих ценностей  присущи идеологии, называемой «либеральной», которую даже Путин недавно назвал «изжившей себя». Оппонирующие слои населения требуют разработки и закрепления «государственной идеологии», в качестве которой предлагаются различные вариации на тему «патриотизм», «традиционализм», «социализм» и пр. Предлагают и некие «интегральные» метаидеологии, способные примирить, «солидаризировать» социум. Что при этом характерно: все предлагают, внедряя «правильную» идеологию, так или иначе трансформировать общество, «усреднить» его. Такой поход представляется сомнительным и с методической, и с прагматической  точек зрения. Выскажу иное предложение: необходимым и перспективным представляется не модификация общественного сознания под стандарты некой «правильной» идеологии, а поиск  правильного способа управления идеологиями социума. Особенностью такого способа должны стать субъект-объектные отношения, в которых государство, являясь субъектом общества в целом, взаимодействует со всеми существующими в обществе идеологическими стратами и локальными субъектами, направляя их активность в нужном направлении.

  Подчеркну полисубъектный характер среды и отмечу, что субъектами выступают как отдельные персоны – авторитеты, властители умов, так и различные институты: от государственных, до СМИ, от программ обучения в школах и вузах, до масс-культуры. Это конкурентная среда: субъекты идеологического управления борются за умы и сердца людей, стремясь к формированию управляемого общества, разделяющего те ценности и цели, которые субъект считает нужными ему для достижения его, субъекта целей. Отмечу также, что цели и ценности субъекта не всегда совпадают с теми целями и ценностями, которые он предлагает социуму и внедряет в качестве блага, к которому следует стремиться. Субъект может обманом готовить из людей – как повар из продуктов – то общество, которое ему нужно для достижения подлинных целей.

  Современная субъект-объектная идеологическая среда не только полисубъектна, но и полиобъектна. Повторю, что общество складывается из людей, обладающих разными часто неустойчивыми идеологическими предпочтениями. Неоднородна не только идеологическая топология общества, но и более фундаментальное его свойство – ценностная матрица.

  Говоря об идеологии развития, мы должны перейти от статики к динамике. Больше глаголов и меньше существительных. В этой связи на идеологию надо смотреть не как на «набор идей», как пишут во всех книгах, а как на спектр поведенческих моделей. Идеологии – это способы движения к целям, это дорожные указатели, эти мотивации (источники) движения, это ресурсы движения. Более того: развитие – это процесс, в котором меняется всё, меняется само общество и его свойства, меняется среда и так далее. Эффективная идеология развития  должна быть не застывшей формой, несущей в себе некую истину, и гибким инструментом, способным корректировать многое в самой себе.

 В том числе могут и должны корректироваться и цели, меняться их иерархия и последовательность. Цели должны работать как мотивирующий образ, но образ многогранный, способный одних привлекать одним, других – другим. Потому что мы имеем дело с живыми людьми, у которых тоже меняется все и меняется быстро, мы имеем дело с идеологически, ценностно, мотивационно и т.д. неоднородным обществом.

  Подчеркну важное: если мы хотим управлять движением сложно устроенного общества к неким целям, мы должны будем его либо унифицировать – привести в состояние идеологической однородности, – либо научиться управлять неоднородной средой, сложным набором конкурирующих идеологий. Контролировать при этом надо главные параметры процесса развития, прежде всего – его цели. Субъект развития всего общества должен не бороться с идеологиями (хотя бы и «чуждыми»), а научиться ставить их на службу стратегическим целям, «ослабляя или усиливая» те из них, чьи свойства и качества, чье влияние и мощь препятствуют или способствуют тому, что субъекту развития нужно. Такое поведение субъекта развития, такая его стратегия может тоже быть, при желании, названа некой идеологией, (скажем, синергетической или как-то еще), но правильнее это назвать мета-управлением полисубъектной средой.

  Поскольку мы здесь говорим о социальной гармонии, очень важно выделить, сформулировать и предложить способы измерения параметров гармонизации. Важно понимать, – что может стать базисом социальной гармонии, чем ее измерять, какие параметры должны быть гармонизированы? Ответы на этот вопрос должны быть найдены не в метафорической форме, а приведены к виду, пригодному для социального конструирования.
  Поиск «общей идеологии», наблюдаемый в интеллектуальном пространстве и на уровне общественных движений, оперирует в пространстве выбора «правильных целей» и/или создания и постановки во главу угла сообществ приверженцев «правильных идеологий»: оба эти способа управления («целевой» и «сетевой») не способны обеспечить результативности и целостности  управления – хотя бы в силу уровня сложности актуальной социальной среды. Перспектива достижения результативности видится в переходе (а это сам по себе – проект) на иной уровень понимания проблемы и организации процесса средового метауправления.

  На нынешнем уровне сложности общественного устройства государственная (общенациональная) идеология становится в бо́льшей мере организационным феноменом, организационно-политическим конструктом, нежели общей системой (неких «правильных») взглядов, единым мировоззрением или философией. Управлять надо симфонией смыслов, а не солирующей партией «верного учения».
Не надо стремиться к формированию эталонного, единственно верного ответа на все вопросы, малейшее отклонение от которого признается неверным. Но, к сожалению, пока именно такой подход и существует повсюду, во всех обществах: люди определенных взглядов навязывают их остальным, государство провозгласившее «свою» идеологию, скатывается к поиску отступников и их преследованию. Но есть – по крайней мере, можно себе представить и к этому стремиться – иной уровень развития общества, которое не боится «отклонений», а учитывает их, знает меру точности социальных параметров, относится к ним как к параметрам живого существа, а не как к эталону метра или килограмма. Идеологические одежды общества должны быть ему впору, а не сковывать движений.

  И последнее, но, быть может, самое важное, о чем следует сказать: об идее и идеологии. Эффективной будет та идеология и та технология управления, в основе которой лежит некая сильная идея. Без сильной, продуктивной идеи все становится не более чем манипулятивными политтехнологиями, способными приносить тактические успехи, но не способными обеспечить длительное, устойчивое безопасное развитие.

Михалковы...

Ниже - черновик какого-то моего отклика (не помню уже - на что именно), оставшийся неоконченным.
Вот, решил здесь разместить. (Исходя из принципов "пусть будет" и "чтоб не пропадало".) Вспомнил о нем в связи с недавним  85-летием А. Михалкова-Кончаловского. На юбилей я откликнуля репликой, опубликованной Вконтакте. Повторю ее и здесь, но после найденного черновика.

-=-

Семья Михалковых вызывала во мне почтение всегда. Я помню, как мне стало неловко за Гафта, написавшего – лет сорок-пятьдесят, наверное, тому назад, едкую эпиграмму: «Россия, слышишь этот зуд? – Три Михалкова по тебе ползут…» Смешно, конечно, но как-то зло и несправедливо – думалось мне. Я и сейчас сохраняю потение к семье и высоко ценю многое из творчества «трех Михалковых». Но если творчество Никиты Сергеевича мне часто было близко и остается ценимым до сих пор, то сделанное Андреем Сергеевичем как художником таких чувств не вызывает. Где-то на «Дворянском гнезде» и «Дяде Ване» восхищение закончилось, на «Романсе о влюбленных» возник дискомфорт, на «Сибириаде» почтение стало угасать, а потом  – через равнодушие к его работам Америки – перешло в крайне неприязненное отношение. Он мне глубоко чужд: он не любит то, что люблю я и любит то, что не люблю я. Другое дело – Никита Сергеевич. Он мне ближе. Но это не  помешало мне написать на его «Солнечный удар» весьма резкий отклик.
Оба брата (как и их отец) – политические авторы. Они работают строго в режиме политической пропаганды и агитации. История России и СССР, отраженная в произведениях искусства – это система мифов, что не удивительно: так и должно быть. В публицистике  роль мифа – в том числе и взятого из сферы искусства – важна, как мало что иное. И даже в том, что называют «исторической наукой» ярким светом сияет идеологическая – то есть мифологическая – заданность.
Система мифов о России-СССР окрашена в разные цвета. Те мифы, в которых наша страна воспринимается позитивно, окрашены в светлые тона. Есть набор таких приятных золотистых мифов о Российской Империи, есть набор розовато-перламутровых мифов об СССР. Негативные мифы о каждом из периодов отечественной истории окрашены в неприятные грязно серые – вплоть до черного – цвета. У каждого, у кого есть хоть какое-то отношение к моей Родине, есть и отношение к этим мифам. Оно является следствием даже не столько знаний, личного опыта, воспитания, семейной традиции, влияния извне, – хотя все это есть, сколько поиском и обретением психологического комфорта. Одни ищут опру в ощущении  избавления, исхода из кошмара социализма, в заклинании и ворожбе «лишь бы это не повторилось». Другим важны светлые воспоминания, радость, гордость… И это глубокий водораздел по психотипам людей.

Если бы я по-прежнему относился к кино как важнейшему из искусств, это меня бы и огорчало, и возмущало. Но сейчас для меня все эти поделки – просто «какое-то кино»...
24 февраля 2020.

-=-
20 августа 2022.
Сегодня полукруглый юбилей у одного очень известного почтенного мэтра... И в моем календаре он тоже упомянут - с соответствующими уважительными эпитетами. В течение дня здесь, Вконтакте было много комментариев и ремарок в связи с этим человеком и его творчеством. Отдельно упоминались его мемуары, - народ охал, их поминая. Я об этом все к концу дня забыл, погрузившись . как всегда, в бесконечную разборку семейного архива - лист за листом, папка за папкой... И вдруг нахожу свой незавершенный рукописный отклик на эти самые мемуары! Стало быть - читал этот понос в свое время... И даже промолчать не смог. Воспроизведу здесь только одно из этого черновика - красноречивое заглавие моего отклика: "Использованный Андрон".

Долгая, долгая улица. (Окончание.)

(Окончание. Начало см. https://belkin-sergey.livejournal.com/200210.html )

Но я шагаю дальше, шагаю по дороге, по которой мне пришлось пройти много – десятки, сотни раз! Сперва я вышагивал, посещая секцию плавания в бассейне Пединститута (о нем рассказ впереди), потом – ходил на занятия в Политехнический институт, да и просто – в кино, в парк Пушкина и во многие другие важные места пролегала дорога по этой самой длинной улице.

     Но пока я дошел только до Комсомольской. Если бросить взгляд вверх по Комсомольской, можно в середине квартала увидеть серый особняк, исполненный изысканной красоты европейской стилистики в духе Баухауза, а выше, уже на углу с Подольской увидеть музей С. Лазо и Г. Котовского: высокое крыльцо с двусторонней лестницей, недалеко от входа – телефонная будка. Одноэтажное, довольно высокое здание выглядит величественно, но, при этом и уютно, потому что окружено огромными столетними акациями. Нас туда водили всем классом, и мы с интересом рассматривали маузер, холодное оружие, пулемет «Максим» и другие экспонаты. Однажды с нами на встречу пришел Пирогов – отставник-военный, воевавший в бригаде Котовского. Он жил в том самом «доме военных» на нашем углу Болгарской и Киевской. Любил выходить во двор, рассказывал о своем боевом прошлом, выносил во двор и не только показывал, но и давал подержать свою шашку. Запомнился рассказ о его военной хитрости.
Будучи левшой, он скакал в атаку, держа шашку в правой руке, но когда сходился с противником, внезапно перекладывал ее в левую руку и, пользуясь замешательством, успевал нанести колющий удар в лицо. Это и сейчас жутко себе представлять: почему-то переживается не радость и азарт победителя, а боль от тычка саблей в лицо…

     Но продолжим путешествие. На квартале, где теперь длинное новое здание Лечсанупра, примечательных вещей было две: посередине квартала, рядом с трансформаторной будкой, висел огромный плакат, на котором нарисована гигантская муха – метра три высотой. Внизу надпись: «Потомство одной перезимовавшей мухи к весне достигает 1000000 штук. Уничтожайте мух!» Вторая достопримечательность квартала – Синодиновская (Пантелеймоновская) церковь на углу с ул. 28 июня,  в которой в то время не было ничего, а потом открыли дегустационный зал.  «Ничего не было» – это я неправду сказал. Было, конечно: мастерская скульптора Майко. Поскольку он жил в одном со мной доме, а его сын Володя был ровесником, то мы дружили и, конечно, заходили в «папину мастерскую». Он там ваял памятник «Борцам за власть Советов»  – его потом возвели напротив кинотеатра «40 лет ВЛКСМ». Фигура рабочего с поднятым вверх кулаком тогда ещё лежала  на полу мастерской и была гипсовой. Вероятно, процесс изготовления фигуры уже был в завершающей стадии, возможно, где-то уже шла отливка и исходный гипсовый образец расчлененный на фрагменты лежа ждал своей участи… А ещё в здании церкви в ее подвальной части было хранилище кинолент. Киноленты, свернутые в рулоны, упаковывались в плоские металлические коробки. Время от времени за ними сюда приезжали: брали одни, возвращали другие.

     На этом же углу – Киевской и 28 июня – ещё одно весьма примечательное место: стекляшка, прозванная народом «Хромая лягушка». Она воспета не мной одним (в мемуарной повести «А фост одатэ…» ей уделено место), многие любят зайти сюда за выпивкой и закуской: мититеи с лучком и горошком, например. К «Хромой лягушке» примыкает выразительный двухэтажный особняк с изящным балконом-лоджией. В нем после войны жил некто генерал Орлов: на Армянском кладбище недалеко от входа его могила  с обращавшим на себя в прежние времена надгробием: небольшой беломраморный барельеф – портрет Орлова – на черном фоне плиты из лабрадорита.

     Следующий квартал – до улицы Пушкина – тоже выглядит не так, как сейчас. Нет ни здания типографии, ни Дома Печати. А есть желтый забор, потом двухэтажное здание с балконом и свисающими с него уличными часами. Это корпус строительного техникума. Поскольку, начиная с 1958 года, я ходил этим путем на тренировки по плаванию, то часы были очень важны: на тренировки опаздывать было нельзя. У часов иногда возникала странная неисправность. У них было две рабочих стороны, два циферблата. Иногда стрелки одного из них начинали следовать за стрелками другого. То есть одной стороной часы показывали правильное время, а другой – что-то невообразимое, потому что стрелки двигались «против часовой стрелки». Наблюдение за этим и забавляло и развивало пространственное мышление, представление о сложных симметриях. Осознав, как все происходит, несложно было «вычислять» верное время по взгляду на неверно двигающиеся стрелки.

     На противоположной стороне на углу с ул. 28 июня стоит выразительный одноэтажный особняк с балконом-лоджией на первом этаже. Всякий раз возникает соблазн перешагнуть через балюстраду – просто из баловства. Но я пока так ни разу этого и не сделал. Может, сделаю ещё когда-нибудь… На той же стороне, – где потом построили корпус 1-й молдавской школы, – стоят одноэтажные жилые дома, а на углу с улицей Пушкина – дом двухэтажный. В нем, между прочим, располагается закрытая для посторонних столовая  Совета министров. После того, как дом снесут, она переместится в особняк на углу Александри и Мичурина; ещё одна будет на Садовой – напротив университета, рядом с «Ёлочкой».
На другой стороне угла Киевской и Пушкина стоит одноэтажный дом – первый в цепочке таких же домов по Пушкина. В них самые разные магазинчики, в том числе – книжный магазин «Подписных изданий». Когда эти дома снесли – для строительства «Дома печати», – «Подписные издания» переехали на Комсомольскую.

     На других углах Киевской и Пушкина «ничего не было». На одном – пустырь, примыкающий к великолепному зданию гимназии Дадиани, в котором в советское время много чего было – и правительственные учреждения, и Дворец пионеров, и Музей компартии, и Художественный музей… На пустыре потом пристроили корпус, симметричный тому, что был с правой стороны от здания гимназии. В том что справа располагаются творческие союзы – кинематографистов и архитекторов, а также большой зал, в котором и кино показывают, и лекции читают, и даже гипнотизеры выступают: сам ходил на выступление гипнотизера Орлова и неоднократно на лекции киноведа В. Андона. Сразу за этим зданием в глубине спрятан маленький неприметный домик с заповедным и недоступным местом: просмотровым залом Союза кинематографистов. Там показывают – но только для своих – зарубежные фильмы, которые вообще не выходили в прокат. Это называется «информационный показ» для членов союза кинематографистов. Но попадали туда и «не члены» – по блату. Я тоже несколько раз туда проникал… Следующий дом – фасад театра «Ликурич». Театр и сейчас на этом месте, но это уже другое здание, старое снесли. Дальше – до конца квартала – ограда воинской пограничной части. У входа – будка с часовым, а по двору время от времени бегают солдатики в сапогах, выполняют разные построения и пр. Потом там разместили один из корпусов Политехнического института. Мне довелось там поучиться, в этом корпусе проходили занятия по химии, а с обратной стороны располагались спортзал и военная кафедра. Сейчас на этим месте в замечательном здании, похожем на прежнее,  располагается Национальный музей. Противоположная сторона квартала от Пушкина до Гоголя в стародавние времена начиналась с ограды, за которой были сады (почему-то их называли «мичуринскими») и спортплощадки, теннисные корты спортивного общества – то ли «Динамо», то ли «Молдова». Сейчас на этом месте фонтан и дворец «Октомбрие».
Идем дальше и видим величественное здание библиотеки им. Крупской, в котором я провел очень много времени: занимался, будучи школьником, потом студентом, ходил читать журналы, слушать музыку в музыкальном отделе, где можно брать грампластинки. Был и отдел выдачи книг на дом, но его потом закрыли. Здесь, в библиотеке я отыскивал редкие дореволюционные издания по истории Кишинева – карты, альбомы, описания, – я этим очень был увлечен.

     За библиотекой находится ещё один величественное здание: корпус политехнического института. Но в пятидесятые и в начале шестидесятых это был корпус Педагогического института, который потом закрыли (перевели в Тирасполь). Поэтому бассейн, существующий до сих пор и в который я ходил в детстве, назвали «бассейном Пединститута».  Как только я сюда пришел, духи окружили меня и стали наперебой загружать меня яркими образами и мощными, волнующими до сих пор эмоциями. Пришлось их построить и установить очередность: бассейн – это одно, Политех – совсем другое.

     О бассейне, его обитателях – тренерах и спортсменах – мы с духами можем говорить часами…О тренировках, о клубах пара над подогревающейся в зимнее время водой, о трубах с горячей водой, лежащих на дне, о входе-выходе в раздевалку, где надо было поднырнуть: вход перекрывался прорезиненным пологом для сбережения тепла в раздевалке и душевых; про душевые и раздевалку, про мальчишеские разговоры и забавы – про все это как-нибудь в другой раз. А вот имена тренеров вспомню, хотя бы потому, что они стоят и ждут, когда я поздороваюсь. Вот Георгий Михайлович Плотников. Он, между прочим, тот человек, благодаря которому бассейн на свет появился и его первый директор. Причем он не только хлопотал о его строительстве и лично в нем участвовал: он тратил свои очень скромные послевоенные средства и даже продуктовые карточки, чтобы стройка состоялась. Вот Иван Данилович Меркурьев, воспитавший многих пловцов, в том числе и ставших знаменитыми, вот Владислав Христофорович Кириченко, вот Рудольф Павлович Нижник, Семенчук, Матвиенко, вот… Подождите пожалуйста, дорогие мои! Я ещё зайду и в другой раз мы сможем поговорить обо всем и многое вспомнить.  А сейчас меня уже взяли в плен вон те духи, что пока стоят рядом с Политехом. Они очень сильны и от них не отвертеться. Они не дадут мне с вами вновь пережить хотя бы эти два памятных события: полет Гагарина, о котором я узнал, находясь на бассейне, и ограбление близстоящего склада спортивного общества «Молдова», в котором я принял активное участие. Хорошо, что об этих событиях я уже писал в других своих рассказах, так что можно прерваться и подойти  к политехническим духам.
– Ну, так о чем, духи, будем вспоминать?
– Про лето 1967…
– Ну, хорошо. Вспоминаем…

     Вышел – в Лондоне, конечно, а не в Кишиневе – новый диск Битлов: «Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band». Но у нас он тоже «вышел»: в записях на магнитофоны. И мы с ума посходили. Менее важным, но тоже памятным событием было то, что я этим же летом окончил школу и поступал в институт. Оба эти процесса отнимали время и занимали ум, но сердце было занято Битлзами и девушкой по имени В. Духи Политехнического именно об этом и хотят мне напомнить: они не просто свидетели, но и соучастники. Хочу ли я сейчас вновь пережить тот вихрь эмоций, который захлестывал меня в тот – и последующий – год? Нет, не хочу. И не потому, что это были неприятные эмоции: эмоции были разными, как это всегда и происходит. Просто, понимаете… По дороге куда-то можно сделать что-то попутное – типа перевести старушку через дорогу. Но что-то значительное «попутно» не делается. А Политех в моей жизни – одно из самых значительных явлений, переживаний. Хотя я провел там всего один год, но это такой жизненный опыт, с такими последствиями, что его следует рассматривать как один из важнейших элементов фундамента моего мировоззрения, моего характера, психотипа и вообще – судьбы. Так что, духи дорогие, оставайтесь тут, а потрындеть, вспоминая разные эпизодики, – не получится. Я вас выключаю и включаю других.

     Обернусь к Политеху спиной и смело выйду на угол Киевской и Гоголя, посмотрю на здание по диагонали. Оно похоже на небольшую крепость, но в нем располагается Археологический музей Академии наук. На другом углу – вход в парк Пушкина, он же – Городской сад. Это место сакральное, наполненное таким глубоким и сложным сплетением смыслов – смыслов живых: возникающих, исчезающих, появляющихся вновь, – что об этом месте надо писать неспешно и достаточно много. Достаточно для того, чтобы накопилась критическая масса (информации и эмоций), способная генерировать полноценный поток событий, судеб, явлений, отражений артефактов, радостей, страданий – всего того, что пережито, создано, разрушено, забыто и помнится миллионами (именно так: за две сотни лет существования парка к нему прикоснулись миллионы людей и их бессмертных душ). Но я сегодня не иду в парк. Я  просто иду по Киевской, по той стороне, на которой ограда парка, потом – вход, который напротив улицы Жуковского, потом следующий вход, ближе к улице Горького. За оградой видны бюсты на алее классиков, столетние акации и более молодые деревья и кустарники, промелькивает памятник Пушкину и фонтан в центре парка; ближе к концу, под огромной ивой видны крылья орла, возвышающегося над фонтаном. В одном из моих стихотворений о Кишиневе («Под черепичной шалью Кишинева…») этот орел упомянут: «…орел, терзающий змею…» В будущем его не станет, как и фонтана. А сейчас в этой части парка, в самом углу небольшое хозяйство «Горзелентреста» – организации, занимающейся зелеными насаждениями. Стоят какие-то небольшие теплички, прилепившиеся к стене с вертикальным озеленением, что-то еще… Потом хозяйство куда-то переведут и эту часть благоустроят, проложат дорожки, обустроят газоны. Затем сделают аллею деревьев, посаженных знаменитостями, приезжающими в Кишинев. Знаменитости будут разные: от Гагарина до Брежнева. Деревья, не зная, кто их посадил и зачем, не умея читать таблички, установленные рядом с каждым из них, примутся расти себе и расти. Потом случился очередной приступ политического невроза, спорадически переходящего в психоз, и таблички уничтожат. А деревья, вроде бы, продолжат жить. Они мудрые, надо будет с ними как-нибудь поговорить.

     Противоположная парку сторона Киевской ничем особенным не выделяется. Ещё нет жилого дома, названного народом «Дворянское гнездо», нет и гостиницы «Кодру». Стоят просто дома: одно- и двухэтажные, относившиеся к ведению то ли Совета Министров, то ли ЦК, в которых располагались ведомственные гостинички и общежитие для районных начальников, приезжающих в столицу на политучебу.

     Следующие два-три квартала: от Горького до Лазо, затем до Берзарина – я пройду в тишине, наслаждаясь покоем и любованием несколькими замечательными жилыми домами. В окнах одного из близлежащих я вижу удивительные глиняные, керамические изделия – фантастические то ли сосуды, то ли фигуры причудливой формы, ажурные, рогатые, дырчатые… Там, за окнами живет и творит выдающийся художник, скульптор Сергей Чоколов. Из окон другого дома я слышу гомон птиц: здесь живет птицелов, мастер по разведению домашних птиц – попугайчиков, канареек, чижей, щеглов… В этой тихой части города хорошо слышны разные звуки, доносящиеся из квартир. Где-то включена радиоточка: «Аич Кишинэу. Трансмитем штириле…», кто-то слушает магнитофон и до прохожих доносится «Come on let's twist again, like we did last summer!», где-то плачет ребенок, где-то бранятся муж с женой… Улавливаются и запахи. Чаще всего, это запахи, вырывающиеся на уличный простор с кухонь. Идешь – как меню читаешь: здесь жарят мясо с чесночком, тут – рыбу на постном масле, отсюда доносится аромат борща, а там, похоже, пекут пирожки…
Но вот и комплекс зданий больницы скорой помощи… Первый раз я сюда попал, когда надо было провожать одноклассника Мишку А., которого я в пылу борьбы за мяч так припечатал к острому углу шкафа, что он заорал, будто я ему сломал руку. Потащились в Скорую помощь, сидели в длинном полутемном коридоре. Мишке сделали рентген – кость оказалась цела, и в моем будущем уже не просматривалась ответственность за нанесение увечья…

     Новых корпусов больницы скорой помощи ещё нет, на этом месте стоят одноэтажные старые здания. Но есть и двухэтажный дом. Всякий раз, оказавшись с ним рядом, я любуюсь его строгой, изысканной красотой. Две арки, одна – сквозная, другая – вход в подъезд, перекрытый сложным образом члененными створчатыми дверьми с остеклением. Второй этаж продолжает симметрию первого, активно используя элементы декора в стиле ар-деко. С удивительным мастерством, тактом и чувством красоты фасад украшен небольшими цветными кирпичными и керамическими вставками светло- и тёмно-коричневого цвета. Хороший дом. Вносит гармонию в мир, охваченный страстью к разрушению. К сожалению, страсть часто оказывается сильнее благоговейного чувства красоты.

     Но мне пора на следующий квартал. На углу ещё один особняк, призванный вносить в мир гармонию античной Греции и классического Рима, потом – ещё один в том же духе: с портиками и ионическими колоннами у входа. К сожалению, эти дома уже не образуют того единого пространства красоты и гармонии, которая царила здесь лет сто с лишним тому назад, когда квартал застраивался. Многие особняки утрачены, но, несмотря на это, ощутить всю мощь идеальных пропорций отдельных зданий, соответствия ширины улицы и высоты домов – пока ещё можно. Пройду ещё немного, чтобы взглянуть на дом Стюарта. Не заметить его невозможно: уж больно выразителен декор фасада. Почему дом Стюарта? – Потому что в нем жил барон Александр Феодорович  Стюарт, председатель бессарабской земской управы. Но об этом я узнал недавно от друга Толяна, а тогда, когда гулял здесь в юности – в том числе и с Толяном вместе – не знал. Это был «просто дом».

     Так что продолжу свой путь вдоль ограды, похожей на невысокую стену. В Средней Азии это назвали бы дувалом. За дувалом – большой пустой двор, уровень которого – ниже уровня тротуара. Во дворе вдоль забора груды металлолома, собранного школьниками: это двор 34-й школы. Кроме железяк там есть и спортивная площадка, и спортивный зал. Сюда нас иногда приводила наша тренер по плаванию Галина Васильевна – заниматься «сухим плаванием». Так она называла занятия общей физической подготовкой. А школа была сперва для меня совсем чужой, но после 8-го класса часть одноклассников сюда перешла, потому что здесь открылся математический класс и школа стала как-то ближе. Меня тоже звали, но я не смог принять мысль о том, что вместо перепрыгивания через забор в соседний двор, мне придется каждый день проходить этот самый длинный путь, который я теперь с любовью описываю. Случись тогда это – многое в моей жизни могло бы измениться. В том числе и знание этой улицы: я бы тогда «выучил наизусть» каждую выбоину и трещину, не то, что дом, поэтому мог бы рассказать не так, как сейчас, перескакивая через дома, а шаг за шагом, метр за метром… Но школа, все-таки, стала мне родной: я женился на самой прекрасной из ее выпускниц! Это ли не мистика?! Это ли не магический знак исключительной эзотерической силы моей родной улицы Киевской, собравшей воедино, сцепившей силами неземными всю мою жизнь? Причем жизнь, надо сказать – счастливую: на восьмом десятке можно делать подобные заявления.
Улица закончилась, дальше – крутой спуск, почти обрыв в низину, в которой некогда был Ботанический сад, а теперь парк Дендрарий. Улица закончилась, но – не исчерпалась: жизнь продолжается. Живет и улица – во мне, в моих детях, в вас и ваших детях и внуках. Она вечна – даже если ее полностью разрушат, перестроят, ещё сто раз переименуют – она останется в том вечном мире, где добро побеждает зло, где царит любовь и где красота выше выгоды.

     Так что, добрые мои духи, отпускаю вас на каникулы. Отдыхайте, но не исчезайте: ещё понадобитесь.

1999–2010; 2021
Москва

Долгая, долгая улица…

Долгая, долгая улица…
Сергей Белкин

     Я люблю мысленно прогуливаться по улицам своего детства. Если вы так не делали – попробуйте: это не только приятно, но и захватывающе интересно, непредсказуемо! Такое путешествие может вознести вас к невиданным высотам и опустить на необозримые глубины эмоций и переживаний.

     Мое детство проходило в двух городах: Ярославле и Кишиневе. В Ярославле я жил до 8-летнего возраста, так что по улице Гражданской, на которой стоял наш дом, я толком погулять не успел. Максимум моих вылазок – где-то рядом с домом, максимум – переход на другую сторону с пересечением трамвайных путей. Остальные прогулки были с родителями, поэтому улица не стала «моей». Улица становится «вашей», когда вы на ней провели много времени, выбирали маршрут самостоятельно, подчиняясь ребяческому любопытству и детским играм. На этой улице с вами должно произойти много всего: дружба, вражда, любовь, первый поцелуй и первая ревность, радости, обиды… Улица должна стать вторым домом, пространством не только исхоженным ногами, но и ощупанным руками, глазами, и носом: да-да, носом. Запахи улицы важны не менее чем дома, деревья, машины, прохожие и тротуары. Запахи формируют и закрепляют в памяти очень многое.

     Я – медиум. Не из тех, которые занимались столоверчением в теософских кружках. И не из тех, которым для общения с духами нужны разного рода «практики»: трансовые состояния, подобающая обстановка, магические пассы или иные действия. Я просто «включаю» соответствующий орган своего сознания и – все. И работаю, общаюсь духами, причем так, что ни один человек – хотя бы и сидящий в этот момент рядом со мной или даже со мной разговаривающий, – не догадается, что одновременно с этим я активно «разговариваю» с духами. «Разговор» слово не точное, потому что у нас нет языка – в том понимании, в котором они существуют в нашем обычном мире. Мир духов и моего общения с ними эзотеричен, а в нем язык не нужен, если связь установлена. Обмен образами и эмоциями происходит напрямую без необходимости что-либо формулировать. У меня такой орган есть, у других он тоже встречается, но далеко не у всех. Я люблю это мое эзотерическое пространство. Оно живое, продолжает расширяться и наполняться чем-то новым, в том числе  новостями из далекого прошлого.

     Сейчас я  направлю луч своего внимания в перекрестье магического прицела и вновь увижу один из самых прекрасных уголков моего внутреннего мира: перекресток улиц Болгарской и Киевской в Кишиневе. Перекресток – перекрестье не только моей системы нацеливания, но и перекрестье судеб, событий; это точка сродни водовороту, в котором завихряются образы и эмоции, куда слетаются духи для нашего общения.

     Наш дом на углу Болгарской и Киевской вскоре после своей постройки в 1958 году имел адрес «Киевская, 46», а потом адрес поменяли на «Болгарская, 35». Так что у меня не одна, а две улицы детства: Болгарская и Киевская. Я нередко и теперь – спустя не один десяток лет после того как мои ноги делали  шаги по этим тротуарам – прогуливаюсь по ним, живущим не только там, где их видят все, но и в моем ментальном мире.

     Киевская – очень длинная. И не только в прямом геометрическом смысле, но и в смысле развертывания ее в пространстве моей памяти, в мистическом мире, в котором времени нет, а протяженность – есть. Вернее, время есть, но оно всегда – настоящее: нет ни прошлого, ни будущего.

     Когда я был мальчиком-подростком, то чаще ходил в сторону, откуда улица начиналась. Наверное, потому, что там была Долина Роз, куда мы любили ходить. Потом мой маршрут изменился и я стал чаще ходить в другую сторону, где располагались многие знаковые места моей юности, молодости, зрелости… Вот и получается, что улица была моей долгой длинной дорогой, – путем, протяженностью в полдюжины десятилетий.

     Разверну-ка я свой веер воспоминаний и пройдусь по этим двум лучам времени спустя три десятилетия после того как я последний раз шагал по этим кварталам в реальном мире, в котором до сих пор стоят те же дома… Ну, может быть не все, может быть, появились и новые, но я волен оживлять те видения, которые мне захочется оживить в эту минуту. Например, на нашем углу я могу увидеть не менее трех вариантов декораций. Из четырех зданий три будут во всех вариантах одинаковыми: жилой многоквартирный дом, в котором живут, в основном, семьи военных; обувная фабрика им. С. Лазо, бывшая до войны табачной фабрикой; наш жилой четырехэтажный дом. А вот на последнем углу возможны три картины из прошлого и четвертая – из настоящего. Самая старая – просто стена из котельца с кое-где сохранившейся штукатуркой. Это остатки фасадной стены жилого дома, погибшего во время войны. Окна заложили, получился забор. А за ним – строительная площадка, вернее строительный участок, на котором стоит бетономешалка, есть ямы для гашения извести, сложены стройматериалы. Сюда целый день приезжают и отсюда выезжают грузовики. С улицы ничего этого не видно, а снашего балкона – как на ладони. Въездные ворота – со стороны Болгарской – охраняет солдат, потому что это военная стройплощадка.  Она большая, занимает все пространство до Бендерской (где уже началось строительство Дома офицеров), – кроме небольшого участка, занимаемого жилым одноэтажным домом, чей адрес действительно был Киевская, 46. Таким он и остался, несмотря на короткий период, когда тот же адрес дали и нашему дому. Почтальоны не сразу, но разобрались, хотя первое время и путались: наши письма относили туда, их письма – нам… Проблем не возникало, потому что быстро все друг с другом познакомились. Мальчишки из этого дома стали нашими друзьями и когда на военной стройплощадке завершили строительство Дома офицеров – думаю, году к 1964 это уже произошло – мы вместе освоили благоустроенное пространство. На нем разбили дорожки, посадили деревья, построили летний кинотеатр, в котором, кажется, так ни разу ничего и не показывали, но сцена с экраном, скамейки для зрителей и дом для кинопроектора были построены. Мы там были полными и единственными хозяевами… Ещё там была танцплощадка: она примыкала к высокому забору, за которым было пространство трикотажной фабрики «Стяуа Рошие». На площадке была выстроена эстрада, ее окружал деревянный забор. Верхняя часть ограды была  сделана в виде решетки из тонких реек, что позволяло нам наблюдать за танцующими. Но главное, что нас привлекало, это, конечно оркестр, который «лабал джаз» и всякую иную танцевальную музыку. Это была популярная в городе площадка. Сюда набегало много народу, случались и драки, что было для нас дополнительным острым ощущением. Наконец, там было отличное футбольное – гандбольное, если быть точным, – поле, но мы играли в футбол. Это поле находилось как раз на том углу, с которого я все не решусь сдвинуться. От улицы площадку отделял высокий забор: нижняя часть – котельцовая, верхняя – штакетник между столбиками. Через забор мы перемахивали так легко и просто, словно его не было вовсе.  Именно этот забор и станет моей второй декорацией, отражающей состояние угла в 1960-е годы. Третья декорация – знаменитая на весь город стоянка маршрутных такси. Ради нее было уничтожено наше футбольно-гандбольное поле и та часть двора Дома офицеров, где ветшал никому так и не ставший нужным летний кинотеатр. Построили диспетчерскую маршруток, заасфальтировали подъездные пути, соорудили высокий навес для ожидающих пассажиров. Таким угол пробыл долго: до конца 1980-х годов, пока не решили на этом месте построить современный жилой дом, стоящий и поныне под именем жилой комплекс «Лара». Но я его никогда не видел, только слышал, что есть такой.

     А вижу я совсем иное и мне приятно ещё раз там оказаться, вновь пережить радость от встречи с друзьями. Вот они стоят на углу: У́ша, Валерка, Ска́лик, Толян, Лёка, Бу́ра… Я бы тоже постоял, но сейчас только поприветствую их и совру что-нибудь, типа – иду куда-то по делам. И пойду дальше один, вернее – с вами. Пройду мимо 46-го дома, вдоль решетки ограды Дома офицеров, помашу Борьке Ц., вышедшему посидеть на ящике с песком, над которым он написал углем на стене своего дома «Писок» и не захотел исправлять ошибку, делая вид, что пошутил… Дойду до Бендерской, посмотрю на красивый угловой дом, в котором живет мама Льва Ф-мана, живущего в нашем доме, взгляну на дом по диагонали, в котором живет многочисленная семья хулиганистого Валерки К., перейду на другую сторону и пойду дальше, вспоминая, как я провожал из школы домой Машеньку А., в которую был влюблен в седьмом (или в восьмом?) классе. Она жила на Измайловской, и весь этот квартал мы шли вместе. Маша без умолку болтала, неся при этом, честно сказать, полную чушь. Ну, например… Только что в городе прошло выступление недавно ставшего знаменитым Махмуда Эсамбаева. Маша говорит, что была вчера у родственников, и там в гостях был Махмуд Эсамбаев. Гости, разумеется танцевали, потому что у родственников очень хорошие грампластинки. Маше танцевала с Эсамбаевым и он не смог сдержать восхищения тем, как она хорошо танцует. Не побоюсь показаться однообразным, но на следующей неделе в городе выступал Муслим Магомаев… Ну, вы уже догадались, я думаю, что рассказывала Машенька… Именно так: Маша была в гостях у других родственников, там было пианино и Магомаев, Маша с ним пела и он восхитился…

     Тогда я подумал, что она просто дура. Сейчас я бы ее обнял и тоже восхитился…

     На этом квартале имелось несколько достопримечательностей. Первая: в одном из домов посередине квартала, в его цокольном этаже, окна которого выходили в глубокие приямки, устроено необычное ограждение этих самых приямков: стальная труба, покрытая приваренными к ней острыми металлическими шипами. Это было сделано для того, чтоб на ограждение никто не садился. Таки не садились… Потом в этом подвале, когда «хозяева шипов» отбыли в известном направлении, получил мастерскую светлой памяти Игорек К. – друг, к которому я сюда не раз захаживал… Но это будет гораздо позднее, а пока я иду с Машей и в сотый раз разглядываю телеграфный столб со ступеньками-скобами, с площадкой на самом верху и свернутым в бухту кабелем, который год за годом никто не удосуживается отрезать и спереть…

     На противоположной стороне я могу увидеть «Николу» – учителя математики и черчения Николая Степановича. Дверь его квартиры совпадает с парадным входом в особняк, некогда принадлежавший, вероятно, одной семье, а ныне, как и все остальные (ну, – почти все) особняки в городе, нарезанный на много квартирок, состоящих порой из единственной комнаты без удобств. Но с фасада вид мог быть просто роскошный!

     На пересечении с Измайловской угол дома срезан, к срезу прилеплена лестница, ведущая на высокий первый этаж, по ней карабкается очень старый человек, опирающийся одной рукой на палку, другой хватающийся за перила… На противоположной стороне нас ждут желтые строения техникума имени Федько. Не помню, на кого в техникуме готовили, но там был спортзал, в который ходили многие наши ребята (я тоже иногда заходил), занимавшиеся в секции настольного тенниса, которую вел знаменитый Григорий Гринберг: чемпион Молдавии и серебряный призер чемпионата Европы! Дальше на той же стороне были замечательные в своей декоративной красоте два жилых дома, симметрично расположенные слева и справа от прохода в их общий двор. Они казались высокими, потому что были практически двухэтажными – с очень высоким цоколем! В них кроме жилых помещений были швейная мастерская и что-то ещё подобное. На той же стороне на углу с улицей Толстого стоит «полутораэтажный» дом со скошенным углом и входом в полуподвал. Ко входу ведут ступеньки вниз, над входом – козырек. Там живет бабушка, продающая семечки. Мешок  с семечками и стаканчик всегда на месте, хотя бабушка не обязательно сидит рядом, она может быть и в прилегающей комнате. Стоит ее позвать и она подойдет, отмерит стакан, возмет свои 5 копеек, засыпет семечки вам в оттопыренный карман и после этого дорога до Долины Роз – а мы идем именно туда, вы не забыли? – уже не может быть скучной. Да она и без семечек скучной не станет. Где-то неподалеку у ворот одного из домов увидим Бориса Трофимовича. Он стоит, жмурится и курит, его лицо дауна – а он и вправду даун – улыбчиво. Его надо поприветствовать, спросить как дела. Борис обязательно ответит. Можно, конечно, спровоцировать его на более содержательный разговор, скажем,  о его планах. В планах же Бориса Трофимовича покупка аккордеона. Выдержав паузу, дав ему затянуться ещё пару раз чинариком, который его маленькие ручки едва удерживают, ибо осталось уже меньше сантиметра, можно дождаться продолжения планов или спровоцировать ход его конструктивной мысли глупым вопросом – а зачем тебе аккордеон? «Вставлю в аккордеон лампочки» – скажет Борис, – «Сделаю прожектор».

     Так что скуки нам не видать, тем более что на противоположной стороне такой дом, что и в кино ходить не надо: готический замок, да и только! Можно долго разглядывать сложный декор, маскароны-горельефы и прочие завитушки. После этого дома начинается территория места памятного, но нелюбимого: военкомат. Сперва потянется длинное одноэтажное желтое здание с окнами, за которыми видны столы и работники военкомата, потом ворота и КПП. Но мы туда сейчас не пойдем, хоть и приходилось там бывать много раз, в том числе и в качестве «штатного» разносчика повесток – была у меня такая повинность...

     Дойдем до угла. Перед нами улица Ткаченко, перейдя ее оказываешься на пятачке, к которому примыкает двор Чуфлинской церкви. Затем – узенькая и коротенькая улица Щорса, по которой можно выйти прямо к гостинице Кишинэу, оставив здание Академии наук слева, а пункт приема стеклотары – справа… Пункт приема стеклотары куда более важная точка, нежели Академия наук: я знал все пункты в городе, даже очень отдаленные. Надо будет о них как-нибудь рассказать, поскольку ни пунктов, ни самого явления – сдавать бутылки и банки – давным-давно нет. Но я пойду дальше, потому что не дошел не только до Долины Роз, но даже до конца (вернее – начала) Киевской, хоть это и спорное утверждение. Были времена, – и я их помню, – когда Киевская начиналась от угла с Ткаченко. Тот отрезок, что вел к Долине Роз, спускаясь вниз, к ручью, затем поднимаясь наверх мимо кладбища, некогда звался Киевским переулком и имел собственную нумерацию. Потом переулок упразднили и Киевская стала вести нумерацию от угла с Керченской, которую старожилы нередко назвали на прежний манер – Мелестиу. Но до Мелестиу ещё шагать и шагать. Сперва, как я говорил, вниз, затем по деревянному мосту (от него давным-давно и следа не осталось, кажется и от ручья, под ним протекавшего, тоже) перейти низину и начать подъем вверх. С правой стороны будут угодья техникума физкультуры: спортивные площадки, футбольное поле, 25-метровый бассейн, учебные корпуса и прочее, а на левой стороне, по которой мы все время идем, будут кооперативные гаражи (в одном из них мне довелось не раз и не два весело проводить время в обществе владельца и гаража и автомашины «Волга» Лёни М.), а вслед за ними – ограда, сложенная из бутового камня, и ворота кладбища, называющегося в разные времена по-разному. Сейчас его обозначают как армяно-католическое. Слева от ворот – колодец с воротом и ведром на цепи. Колодец очень глубокий, вода в нем чистая и холодная. Можно и нужно попить. Затем можно взглянуть на краснокирпичный храм, исполненный в стиле армянских церквей с остроконечным шатром. Какое-то время он был закрыт и заброшен, потом его отдали католической общине, там велись службы, играла фисгармония, прихожане пели… На этом кладбище есть не только знакомые, но и родственные могилы. Поклонимся и пойдем дальше. Последний дом с левой стороны – электромеханический техникум. А прямо – вход в парк Долина Роз, достойный не просто отдельного рассказа, но целой серии рассказов.

     На этом прогулку по лучу памяти, направленному в сторону начала улицы я прерываю и мгновенно переношусь вновь на «мой» угол.
     Осмотрюсь: что тут происходило, пока я прогуливался в другую сторону? Вроде, пока ничего не изменилось. Разве что лошадь с плоской грузовой телегой выехала из ворот обувной фабрики… А управляет лошадью знакомый – отец одноклассника Марика Л. Он – биндюжник. Для тех, кто не знает, что это такое или думает, что знает, уточню: биндюжник – это ломовой извозчик, использующий именно такую плоскую подводу. «Биндюг» или «биндюх» (слово южнорусское, произносится с фрикативным «г», так что можно писать и так и эдак) – и есть эта самая плоская телега, «платформа».
     Однако – вперед, вперед! Какой же впереди сладостный путь протяженностью в дюжину кварталов, длиною в жизнь.

     Соседнее с моим домом здание – моя школа: 17-я железнодорожная. Любимая, лучшая в мире. Я о ней вспоминал и вспоминаю, писал и буду ещё писать. Но в сегодняшней прогулке сдержу свои воспоминания о школе, потому что другие картины прошлого наплывают и требуют к себе внимания. На противоположной стороне улицы, там, где сейчас здание поликлиники, стоит ряд одноэтажных домов. Понятно, что во всех из них живут или мои одноклассники, или другие учащиеся нашей школы. Вспомню Галю Х. – ее дом как раз напротив школы. Мы – одноклассники – не раз бывали у нее дома: так было принято, ходили друг к другу на дни рождения и «просто так». Вспомню большое абрикосовое дерево, росшее у нее во дворе. Когда появлялись первые ещё зеленые абрикосы – скажем, в конце мая, – наша классная руководительница (Вера Георгиевна) могла попросить Галю сбегать и нарвать для нее несколько абрикосин: да-да, были и есть любители погрызть эти твердые кислые незрелые плоды. На той же – противоположной школе – стороне улицы была ещё одна достопримечательность: синяя деревянная будочка, в которой продавали мороженое. Мороженое было в больших глубоких цилиндрических баках. Продавец зачерпывал его лопаткой и продавал «на вес», наполняя стаканчик – бумажный или вафельный. Моим любимым было розовое фруктовое. Рядом с будкой под большой старой акацией имелась лавочка, на которой однажды я со своей бабушкой – большой любительницей мороженого – умяли вдвоем не менее килограмма… Было это, наверное, летом 1959 года. Впрочем, в пространстве памяти времени нет, я и сейчас такой же мальчишка, и бабушка жива-здорова и мы вновь сидим на той же лавочке и уплетаем ароматное, тающее во рту мягкое мороженое… А из-под будки просачиваются воды от тающих глыб льда: их зимой выпиливали на замерзших прудах в Долине Роз, потом складывали там же в огромную пирамиду, засыпали опилками, чтобы сохранить холод, а летом извозчики брали оттуда бруски льда и развозили мороженщикам.

     На «моей» стороне улицы сразу после школы стоит примечательное заведение: склад школьного оборудования и наглядных пособий. К въезду в складской двор примыкает жилой дом с крылечком из трех ступенек. На крылечке на табуреточке сидит пожилой еврей-инвалид. Он приветливо улыбается и кивает головой. Сидит он тут всегда, даже сейчас, когда в реальном мире эти дома давно снесены. Старик этот – привратник, он контролирует въезд и выезд грузовиков, приехавших за школьным оборудованием. Тут же он и живет: это крыльцо его квартиры.

     Сразу вслед за воротами – здание магазина наглядных пособий. Вход в магазин был с Армянской. Мы его обожали! В нем было столько интересного: глобусы, карты, компасы колбы, пробирки, стаканы, вольтметры-амперметры, фотобумага и фотопленка, химические реактивы – короче все, что использовалось в школе. Многое можно было купить, что мы и делали, но некоторые вещи продавались только школам по безналичному расчету.

     Прежде чем пересеку Армянскую, осмотрюсь, пропущу трамвай. На противоположном углу – жилой дом. Похожий на наш, но построенный года на два позднее. В его первом этаже – ателье мод. За большими витринными окнами видны раскроечные столы и закройщики, орудующие ножницами. Среди них – знаменитый Дах! Дах – это фамилия известного кишиневского портного. Добавлю про этот дом: в нем жил ещё один знаменитый человек: футболист Цинклер, «Золотая ножка»! Он играл за «Молдову», забивал много голов и был очень любим всеми болельщиками. У нас, соседских мальчишек, была привилегия: видеть самого Цинклера «просто так» – выходящим на улицу со двора в модном болоньевом плаще…
Футбол… Он занимал довольно большое место в нашей жизни. И как игра, в которую мы играли, и как зрелище, вернее – как очень большое и важное общественное явление. Мы все – кто больше, кто меньше, – но «болели». Знали все команды «класса А» – так тогда называлась высшая лига. И то, что наша «Молдова» входила в эту лигу очень много значило. В Кишинев приезжали все лучшие команды страны, мы видели всех звезд отечественного футбола. Стадион был местом почти сакральным, а в дни матчей весь город, так или иначе, чувствовал это. Мы, живущие вблизи стадиона, слышали могучие звуки, издаваемые двадцатитысячным хором болельщиков. После окончания матча перекрывались улицы и толпа, заполняя собой все – и проезжую часть и тротуары – растекалась по городу… Да, футбол значил очень много.

     Цинклера мы поприветствовали, он нам улыбнулся и помахал рукой… Теперь взгляну на угол по диагонали: там стоит большой, выходящий и на Киевскую и на Армянскую двухэтажный дом. Это автодорожный техникум. В этом здании в прежние годы был постоялый двор, поэтому по сторонам въездной арки сохранились защитные столбики, не позволявшие поворачивающим телегам цеплять колесами за углы дома. Дальше по Киевской идут (или стоят?) жилые одноэтажные дома, каждый из  которых в моей топонимике обозначается именами проживавших там школьных друзей: Димка Г., Валерка М… Вот прямо сейчас на подоконнике открытого настежь окна сидит Танька К. Она живет в нашем доме, но пришла сюда к подружке. Девчонки  врубили магнитофон на полную мощность, Танька уселась на подоконник – да как уселась: в профиль, задрав ноги и сложив их как на картинках в польском журнале «Uroda», что в переводе с этого родственного славянского языка по таинственной причине означает «Красота». Она в обтягивающих брючках,  что пока ещё в новинку и привлекает внимание само по себе, а тут ещё и Танькина попка – прелестная в своей молодости!
Последний дом по той стороне – одноэтажная физиотерапевтическая клиника. Хаживали мы и в нее, делали всякие там УВЧ, УФО, ингаляции, «соллюкс» и «кварц». Я даже как-то сподобился принимать курс «жемчужных» ванн. А по «нашей» стороне после двухэтажного жилого дома с аркой посредине, квартал завершает «тройной» магазин. Это продовольственный магазин с тремя обычными отделами: мясной, молочный и бакалейный. Но особенность состоит в том, что у каждого отдела имеется свой вход, поэтому его так и прозвали. Поприветствую знакомых продавцов – Андрея и Жанну – и перейду на другую сторону улицы Котовского, до которой я уже дошел. Угловой дом впоследствии снесли, а в прежние времена, – в те самые, в которые я сейчас с вами и иду –  в этом двухэтажном доме размещается гостиница «Аэрофлот» с лестницей, ведущей от входа на второй этаж. В ней проживают летчики и стюардессы – их легко узнать по форменной одежде. Вплотную примыкает одноэтажный дом на несколько квартир. Двери квартир выходят прямо на тротуар. На одной из них табличка с надписью «Зубной врач Гриншпун». И кнопка звонка рядом: звякнуть, что ли? И смыться…

     В следующем доме – двухэтажном – на первом этаже с витринными окнами отличная обувная мастерская, а вслед за ней – здание Литературного музея, впоследствии переданное городскому управлению КГБ. На противоположной стороне внимание привлекает двухэтажный жилой дом с изящно декорированным фасадом, двумя подъездами и балкончиками.

   

Уинстон Черчилль и наша семья

*) Текст был написан в 2011 году - как глава повествования о моих предках. Первый том ("Игра как жизнь"), охватывающий период с 1700 до 1923 года вышел в 2020 году. Второй том (1924 - 1950) планирую издать в 2021 году. Этот текст в него войдет.

Уинстон Черчилль и наша семья

Поверхностный, хотя и вполне при этом традиционный, взгляд не позволяет увязывать воедино жизнь знаменитого англичанина и нашу семью. На том лишь совершенно незначительном, – впрочем, правдивом – основании, что ни Черчилль ни с кем из нас не был знаком, равно как и кто-либо из членов фамилии с ним не встречался. Но при вдумчивом взгляде на вещи, на причины и следствия действительно важных событий, оказывается, что Черчилль-то оказал на жизнь всех и каждого члена нашей семьи куда большее влияние, нежели, скажем, кто-то из соседей или друзей.

Родился Черчилль в 1874 году в английской провинции со звучным наименованием «Вудсток, Оксфордшир» 30 октября. В книгах часто место рождения указывают так: «Бленхейм, Оксфордшир». Нам-то, в общем, всё равно, а для англичан совсем не все равно, потому что «Бленхейм» (произносится совсем иначе, потому что надлежащих букв к своему языку англичане так пока и не подобрали: «Бленъим») это огромный дворец герцогов Мальборо, построенный в самом начале 18 века, когда в России правил Император Петр Первый. Это одно из самых больших зданий в Англии и теперь оно охраняется ЮНЕСКО.

Прадедушка Константин Никанорыч «об эти поры» – я имею в виду время рождения Уинстона Черчилля  – уже достиг семнадцати годов, и жил в не менее глухой провинции: Яхнобольском уезде Костромской губернии. С уверенностью можно предположить, что о рождении Уинстона Леонарда Спенсера, очередного герцога Мальборо, Константину Никаноровичу не доложили. Документально не подтверждено, но имеются веские основания предполагать, что и в большом доме герцогов Мальборо остались в неведении, о том, что  Константин Никанорыч женился на Марии Петровне и что у них 15 ноября 1879 года родился и был крещен по православному обряду Иван Константинович Белкин. Отделяло этих ребятишек не только пять лет и тысячи вёрст, но и язык, вера, обычаи и перспективы личностного роста.

С двух до семи лет Уинстон жил в Дублине, в Ирландии, где его отец работал Вице-королем. Тут он научился читать, писать и считать. Первая прочитанная им книжка называлась «Чтение без слёз».

Дедушка Иван и до семи лет, и после семи лет жил в доме своих родителей  – крестьян – в деревне Молоково. Тут он научился, пахать, сеять, косить, молотить, валить лес, охотиться, ловить рыбу, строить дом, ухаживать за скотиной, запрягать лошадей, отбивать косы,  разводить пчел... Да много еще чему научился: всему, что нужно для жизни. Кроме грамоты,  конечно: это до поры до времени и нужно не было. Считать, конечно, умел, а в письме и чтении долгое время нужды не было. Не было пролито и слёз по этому поводу.

Черчилль учился в разных частных школах в английских городишках Эскоте и Брайтоне,  в 1888 году поступает в привилегированную школу Харроу, а затем – в Военное училище сухопутных войск в Сандхерсте, которое и оканчивает. В 1895 году в возрасте всего 45 лет умирает отец Уинстона, с которым они, признаться, виделись нечасто.

Дедушка же Иван, само собой, рядом с отцом проводил каждый день, поскольку именно отец научал сына всему, что тому следует знать, передавая знания и навыки не через книги, а непосредственно из рук в руки. И отец его – прадедушка Константин Никонорович – хоть, по-нашему сказать, прожил и недолго, но всё же не 45, а 67 лет, оставив после себя шестерых детей.

В 1895 году Уинстон Черчилль отправился служить в армию. Был ему тогда 21 год. Побывал на Кубе,  в Индии, в Судане, Египте, участвовал в Англо-Бурской войне, попал в плен, бежал. Потом заделался корреспондентом «Морнинг Стар».

Дедушка Иван тоже послужил в армии. Но, позднее: во-первых, он, всё-таки, моложе, а, во вторых – у него профессия другая. Черчилль – тот по профессии военный, вот и служит, воюет. Дедушка по профессии крестьянин и служит, лишь когда призовут. А призвали его только в 1914 году в качестве ратника 1-го ополчения для пополнения действующей армии. Шла война, которую называли по-разному: Империалистическая, Первая мировая, Великая... Дедушку, однако,  и до войны призывали на военные сборы сроком до 6 недель. Там он обучился и чтению и письму и основным солдатским навыкам. Но главное дело у дедушки было, конечно, крестьянское: выжить в наших северных широтах и род продлить. Так что году в 1898 дедушка Иван – а было ему тогда только 19 лет – женился на Анне Матвеевне Вороновой из Головина и пошли у них дети: Павлик (1899),  Александр (1900) и девочка Павла (1901). Все они умерли от оспы в 1901 году.

Бедолага Черчилль все эти годы провоевал и только в январе 1902 года его комиссовали как капитана Её Королевского Величества Оксфордширских гусар в статусе, который у нас назывался бы «офицер запаса».

Аккурат в тот же месяц у Ивана и Анны Белкиных в деревне Молоково Яхнобольской волости Галичского уезда Костромской губернии родился сын Николай – мой отец.

Черчилль же думал в то время не о семье, а о политике: избрался членом парламента сперва от консерваторов, потом перешел к либералам... Лишь в 30 лет он познакомился со своей будущей женой Клементиной, а женился на ней и вовсе в 34 года. Венчались они в Вестминстере при большом стечении народа. Медовый месяц провели в Эскотте, а потом поселились в доме №33 на Экклстон Сквер.

К слову сказать, дедушка Иван и бабушка Анна венчались в церкви села Алексеевское (ныне не существует: ни село, ни церковь, ни кладбище...). Народу, надо думать, много не было, но по приличиям и обычаям тех лет, сколько-нибудь да было. И от обрядов сватовства и свадебных застолий тоже, скорее всего, не было причин отказываться. Жили они попервоначалу в доме прадедушки Никанора, а в 1903 году построили свой собственный. Сравнить его с домом на Экклстон Сквер не имею возможности: в Лондоне бывал, но на дом сей мне никто не указал. Думаю, каждый дом был по-своему хорош.

Клементина родила Черчиллю пятерых детей, одна из дочерей умерла в возрасте трех лет.
Анна Белкина родила семерых, трое умерли маленькими от оспы, а сын и трое дочерей не только выжили, но и до сих пор кое-кто жив: Прасковья Ивановна, моя тетя Паня,  жива-здорова, в июле 2012 года 90 лет будет. Младшая дочь Черчиллей – Мери Сомс – почти ровесница тети Пани: ей в сентябре 2012 должно стукнуть 90, и она тоже пока жива[1].

До 1910-х годов Черчилль как-то не проявлял открытой неприязни к нашей семье, да и вообще к России. Однако, чувства, да и каверзные дела по отношению к моей стране  стали проявляться еще до Первой мировой войны в 1911 году, когда   он, будучи Первым лордом Адмиралтейства организовал (и бездарно провалил) операцию против Турции, в которой он хотел захватить Дарданеллы и выйти к русской границе. Подчеркну, что именно вблизи той самой границы жили мои предки – дедушка и бабушка – по материнской линии. Так что, рассматривая действия Черчилля в этот период можно говорить лишь о неудавшейся попытке нанесения прямого ущерба нашей семье.

Повлияла ли женитьба на мироощущение и геополитические взгляды Черчилля? По времени совпадает, но оснований это утверждать нет: Клементина Оджилви Спенсер-Черчилль (Clementine Ogilvy Spencer-Churchill, Baroness Spencer-Churchill), в девичестве –  Хозьер  (Hozier). Ну, –Хозьер и Хозьер, всего лишь смешная для русского уха фамилия – но не более того... Ну, есть ассоциация – совершенно случайная – с идишеским словом «хозер» – ну и что? И кто знает, что это значит и значит ли что-нибудь вообще? Ну,  познакомились они в доме маркиза Крю и его супруги Маргарет Примроуз, чей матерью была-таки Ханна Ротшильд – но дальнейшеее развитие зародившейся мысли – это уже паранойя!

Нет, я не склонен связывать очевидную и последовательную ненависть Черчилля к России вообще и моей семье – как ее неотъемлемой части – с женитьбой. Думаю, что упомянутая ненависть – просто часть обязательного воспитания всякого высокородного англичанина. И она просто имела случай начать свое воплощение в дела в определенное время: период подготовки Первой мировой войны и втравливания в нее Германии и России.

Итак, отслеживаем дальше – крупными, так сказать, мазками, – влияние Уинстона Черчилля на нашу семью.

В  Первую мировую войну Черчилль, по его же словам, занимал «хотя и ответственные, но  все же подчиненные посты». Роль Великобритании в натравливании Германии и России друг на друга была чрезвычайно велика, но личная роль Черчилля в этом пагубном для России деле сводилась, видимо, лишь к добросовестному следованию приказам и приверженности внешней политике своей страны. Но и этого не стоит забывать: дедушка Иван  отправился воевать «с германцем» в 1914 году, оставив на попечение единственного «мужчины» в семье – моего отца 13 лет от роду – всё свое крестьянское хозяйство! Слава Богу, он не погиб и даже ранен не был, но как-то так просто простить Черчиллю гнусную роль его правительства, членом которого он состоял,  в этом гадком деле я не могу.

Говоря о целенаправленной подлости правительства Британии в начале ХХ века нельзя не упомянуть Эдуарда Грея  – он же  виконт Грей оф Фаллодон, бывший в 1892–1895 заместителем министра иностранных дел, а в 1905–16 министром иностранных дел. Современные историки считают, что именно он подготовил и максимальным образом содействовал развязыванию Первой мировой войны. Вот несколько цитат из книги Н. Старикова «Кто убил Российскую империю?».
«Закулисная деятельность сэра Грея принесла долгожданные плоды. Буквально за считанные дни германо-русский и австро-сербский конфликты обрели необходимую мировую форму. Начиналась самая жестокая война в истории человечества. Тщательно подготовленная и виртуозно организованная британским правительством. Признаки этой подготовки тщательно маскируются до сих пор».
«Уинстон Черчилль, бывший в момент начала войны английским морским министром, позднее заявлял совсем другое: «Ни разу в течение трёх последних лет мы не были так хорошо подготовлены». Он прав – отличная, блестящая подготовка к войне случайной не бывает. Это плод многолетних планомерных усилий».
«Организаторы Первой мировой войны, были в ней нашими «союзниками» и их главной целью была не скорейшая победа над общим врагом, а максимальное ослабление России с тем, чтобы в ней началась новая революция. Только так, можно правильно понять и оценить «странное» поведение англичан и французов во время ведения боевых действий. Наши «братья по оружию» вступали в мировой конфликт, имея четкий сценарий своих действий. Их план разрушения России мы будем называть Революция-Разложение-Распад».

Вот так характеризует Н. Стариков действия Британии и ее министров, в частности, интересующего меня Черчилля, в судьбе России в начале ХХ века и, следовательно – нашей семьи. Но мне укажут – и это будет справедливое замечание, – что между Черчиллем как политической фигурой и отдельными гражданами разных стран стоят главы и правительства этих стран. Не напрямую же он гнобил костромских крестьян в окрестностях Сусанинского болота. Их же от внешней агрессии защищает собственная власть.
Да, это так. Но, к сожалению, ничего доброго и оправдательного в этой связи  в адрес той власти сказать не могу. И в подтверждение того, что сие мое умозаключение не является оригинальным и неожиданным, приведу еще одну цитату из книги Старикова:

«Вина Николая  II именно в том, что, видя подлое отношение «союзников», он слепо вел страну к уготовленной гибели, с негодованием отвергая все германские предложения о мире. С самого начала войны он действовал так, как просили и требовали из Лондона или Парижа. Отсюда и страшные поражения, и огромные потери. Лучше всего об этой монаршей глупости сказал Уинстон Черчилль в своей книге «Мировой кризис»:
«Узкоэгоистический подход к военным проблемам требовал немедленного отвода русских армий от границы до полного окончания мобилизации. Вместо этого русские совместили стремительную мобилизацию со спешным вступлением в пределы не только Австрии, но и Германии. Цвету русской армии вскоре предстояло быть скошенным в великих и устрашающих битвах восточной Пруссии».

Но – Бог с ним, с Николаем Вторым… Он за свои ошибки поплатился жестоко и с лихвой.Черчилль же наслаждался долгой и благополучной жизнью, продолжая гадить моей стране и нашей семье.  Зафиксируем факт прямого участия Уинстона Черчилля в бедах, обрушившихся на нашу семью в период 1914-1917 года.
В революциях 1917 года роль Британии не просто велика: по мнению некоторых историков она была просто определяющей! Равно как и в организации Гражданской войны в России. Троцкий в своих «Портретах революционеров» прямо писал: «В 1918–1919 годах Черчилль пытался сбросить Ленина вооруженной силой». Но – не получилось. Черчилль  впоследствии, спустя многие годы, лелея свою ненависть и страх перед давно умершим Лениным,  изливался в его адрес ядом:
«Ни один азиатский завоеватель, ни Тамерлан, ни Чингис-хан, не пользовались такой славой, как он. Непримиримый мститель, вырастающие из покоя холодного сострадание здравомыслия, понимания реальной действительности. Его оружие логика, его расположение души оппортунизм. Его симпатии холодны и широки, как Ледовитый океан: его ненависть туга, как петля палача. Его предназначение спасти мир; его метод взорвать этот мир. Абсолютная принципиальность, в то же время готовность изменить принципам... Он ниспровергал всё. Он ниспровергал Бога, царя, страну, мораль, суд, долги, ренту, интересы, законы и обычаи столетий, он ниспровергал целую историческую структуру, такую как человеческое общество. В конце концов он ниспроверг себя. Интеллект Ленина был повержен в тот момент, когда исчерпалась его разрушительная сила и начали проявляться независимые, самоизлечивающие функции его поисков. Он один мог вывести Россию из трясины. Русские люди остались барахтаться в болоте. Их величайшим несчастьем было его рождение, но их следующим несчастьем была его смерть».

Но я вернусь к делам самого Черчилля и снова процитирую Троцкого.
«Поворотным моментом является середина 1918 года. Руководимые дипломатами и офицерами Антанты чехословаки захватывают железную дорогу на Востоке. Французский посол Нуланс организует восстание в Ярославле.[2] Английский уполномоченный Локкарт организует террористические акты[3]   и попытку разрушения петроградского водопровода. Черчилль вдохновляет и финансирует Савинкова. Черчилль стоит за спиною Юденича. Черчилль предсказывает точно по календарю день падения Петрограда и Москвы. Черчилль поддерживает Деникина и Врангеля. Мониторы британского флота обстреливают наши побережья. Черчилль трубит наступление «14 наций». Черчилль становится вдохновителем, организатором, финансистом, пророком гражданской войны. Щедрым финансистом, посредственным организатором, никуда не годным пророком. Лучше бы Черчиллю не приподнимать этих страниц прошлого. Ибо число жертв было бы не в десятки, а в сотни и тысячи раз меньше, если бы не британские гинеи, британские мониторы, британские танки, британские офицеры и британские консервы».
Ну вот...  Вполне можно утверждать, что Уинстон Черчилль лично стремился к уничтожению всех членов нашей семьи: как проживавших в те годы в Мариуполе и подвергшихся прямому нападению интервентов, так и проживавших в глубинной России, попавшей в революционную и постреволюционную мясорубку.

Добавим к рассуждениям Троцкого еще несколько фактов. В конце 1918 года военный министр Великобритании  Черчилль настаивал на окружении  Советской России и создания вокруг нее барьера: это вокруг моих предков «барьер»! Он становится инициатором «похода 14 держав» против Советской страны: это против нашей семьи «14 держав»!  На Парижской мирной конференции в феврале 1919 года, Черчилль добился поддержки Францией своих предложений об интервенции в Россию. Предполагалось направить в Россию союзнические вооруженные силы, включая два миллиона американских солдат. И как я должен к нему относиться? – Сволочь! Мою семью и моих родных, а также родных моих родных он – Черчилль – хотел ограбить и уничтожить.
Нарком иностранных дел РСФСР Г. В. Чичерин говорил в этой связи: «Одним из постоянных лейтмотивов выступлений Черчилля является опасность на Востоке. Черчилль именно потому поддерживал Деникина и Колчака, как он сам неоднократно высказывался, что Деникин и Колчак, по его мнению, являются защитниками интересов Англии в Персии и Индии».
Ленин указывал: «Английский военный министр Черчилль уже несколько лет употребляет все средства, и законные, и еще более незаконные с точки зрения английских законов, чтобы поддерживать всех белогвардейцев против России, чтобы снабжать их военным снаряжением. Это – величайший ненавистник Советской России». Спустя десятилетия стало ясно, что не в «Советской» России проблема, а в «России» - какой угодно: советской, царской, антисоветской...
В 1922 году Черчилля выкинули ото всюду: не только из правительства, но даже из палаты общин. То есть стал «никто» и звать «никак». Но Черчилль с таким статусом не согласился и неоднократно пытался пролезть в парламент, выставляя свою кандидатуру от партии лейбористов. Это не приносило успеха вплоть до 1924 года, когда он переметнулся к консерваторам.

Мой отец, сам того не ведая, воспользовался паузой в активном вредительстве Черчилля, и начал свой интенсивный путь в образование и науку. Вот что он писал в своей автобиографии: "В 1918-1922, в вечерней школе взрослых при волостном исполкоме ликвидировал свою неграмотность и поступил на курсы Красных учителей. После окончания курсов был назначен красным учителем  в сельскую школу Яхнобольской волости, где проработал зиму 1919-1920 гг. Спустя год поступил в Костромской рабфак, который окончил в 1923 году. После рабфака был переведен в Иваново-Вознесенский политехнический институт на агрономический факультет".

В 1924 году Черчилль вернулся в правительство и был назначен министром финансов. Слава богу, находясь на этом посту он оказался вовлечен в проблемы, превосходящие его провидческие возможности и, борясь за введение золотого стандарта, он победил – в чем проявилось его мастерство политического демагога и интригана, –  но нанес этим своей стране немалый ущерб, усугубившийся разразившимся в 1929 году мировым кризисом.  Деятельность Черчилля на посту министра финансов было оценена низко. И хотя на выборах 1929 года лично он прошел в парламент от консерваторов, партия в целом потерпела сокрушительное поражение и большинство мест в парламенте, а вместе с этим – и большинство министерских должностей – перешли к лейбористам во главе с Ллойд Джорджем. Экономическим лидером лейбористов был будущий Нобелевский лауреат, великий экономист Джон Мейнард Кейнс, написавший по случаю памфлет «Экономические выводы мистера Черчилля». Так Черчилль снова выпал из большой политики. И надолго – на целых 10 лет.

Биографы Черчилля окрестили период отлучения от власти с 1929 по 1939 год  «годами пустынного одиночества».  В это время он пишет исторические книги – четырехтомную историю своего рода, например. Время от времени делает какие-то политические заявления, но в целом на десятилетие он оставил нашу семью в покое. Что позволило нам сделать не просто немало, а прямо скажем – кардинально изменить судьбу семьи на многие поколения вперед. Главным фактором, повлиявшим на последующую «историю нашего рода» стало образование. В других главах мой четырехтомной истории нашего рода об этом сказано с надлежащей подробностью, а здесь лишь напомню, что мой отец – Николай Иванович Белкин – в 1928 году защитил  на отлично и опубликовал в трудах института дипломную работу. После окончания института Н.И. Белкин оставлен на кафедре младшим ассистентом и одновременно принят в аспирантуру. Через 3 года аспирантуру закончил, и в 1935 году утвержден ВАКом в ученом звании доцента, а в 1937 году ему присвоена ученая степень кандидата сельскохозяйственных наук. Вскоре он, пройдя по конкурсу на должность вновь образованной кафедры агрохимии Днепропетровского сельскохозяйственного института, переезжает в Днепропетровск. А мама в эти годы училась в средней школе. Году в тридцатом переехала к старшей сестре Елене, уже вышедшей замуж и родившей дочь, в Днепропетровск, куда перевели служить ее мужа-военного – дядю Колю. Здесь продолжилась учеба в Фабзавуче – фабрично-заводское ученичество при паровозоремонтном заводе, а потом – в Днепропетровском институте инженеров транспорта. А мой будущий батюшка вскоре – в конце 1938 года – был выдвинут на должность заместителя директора института по учебной работе. Это уже весьма высокая должность. Так что, можно сказать, пока Черчилль томился от безделья в своем Чартвеллском замке, мои родители успели выучиться, начали и развили свою трудовую и творческую деятельность. Познакомились они в начале сороковых годов.  И сложилась бы сразу хорошая семья, и пошли бы детки, и продолжилась бы и учеба и работа, но выполз Змей-Горыныч-Черчилль из своей гнусной норы, почуяв запах крови, и принялся пакостить.

3 сентября 1939 года Соединенное Королевство объявило войну Германии. В тот же день Чемберлен   предложил вурдалаку пост первого лорда адмиралтейства, а также право голоса в военном совете. Не буду описывать бездарную, но активную деятельность Черчилля в новом качестве: британский флот тепел поражений от немцев  гораздо больше, нежели обретал мелких удач. Не буду описывать его бурную и затратную деятельность по измышлению «великих военных планов» - все они были отвергнуты. Этот период жизни Черчилля оценивался биографами так: «В конечном счете, все его действия лишь подтверждали закрепившуюся за ним репутацию вечно суетящегося, бестолкового политикана, позера, постоянно стремящегося разыгрывать какую-нибудь роль, готового играть даже в пьесах, обреченных на провал, да и то из рук вон плохо». Однако, концовка у этой суетливой и провальной деятельности была парадоксальна: за все провалы Черчилля ответил не он, а его начальник, премьер-министр Чемберлен. А Черчилль – вместо заслуженного изгнания из политики и власти – стал премьер-министром Великобритании. Случилось это 9 мая 1940 года.

Думаю – май 1940 года – период начала любви моих будущих родителей. Они познакомились в Доме ученых, где оба посещали драматический кружок и играли в любительских спектаклях. Об этом – с подробностями и картинками – в соответствующей главе. Здесь же отметим, что ни весной 1940, ни в последующий период времени – вплоть до начала войны – мои родители и не замечали, что о них не просто думает, а каждодневно на их жизнь влияет Уинстон Черчилль. 13 мая Черчилль впервые обратился к палате общин в качестве премьер-министра. Он закончил свою речь выспренней и пошлой, ставшей, однако, знаменитой фразой: «Я не могу вам предложить ничего, кроме пота и крови, тягот и слез». У меня нет сомнений в том, что имел он в виду не членов палаты общин Великобритании, а членов нашей семьи.

Все свои усилия премьер-министр Черчилль потратил вовсе не на то, чтобы, совместно с союзниками, разгромить и уничтожить Гитлера. Справедливости ради надо сказать, что не с Черчилля все началось:  Британия еще при предшественнике и начальнике Черчилля – Чемберлене – приложила все рычаги для сдачи Гитлеру и Австрии, и Чехословакии, и всех остальных стран, включая преданную ими Польшу – главного союзника Британии в Восточной Европе, которую они просто обязаны были защитить. Но не защитили, потому что после захвата Польши Гитлером, расстояние от агрессора до нашей семьи уменьшалось, а угроза ее гибели – увеличивалась. Советское правительство стремилось уберечь мою семью от войны, выдвигало соответствующие предложения, но Черчилль об этом периоде впоследствии написал вполне откровенно: «Советские предложения фактически игнорировали. Эти предложения не были использованы для влияния на Гитлера, к ним отнеслись с равнодушием, чтобы не сказать с презрением, которое запомнилось Сталину. События шли своим чередом так, как будто Советской России не существовало».

Сделав все, что только было возможно для нападения Гитлера на СССР, включая, по всей видимости, секретные гарантии ненападения на Германию, в случае, если она нападет на СССР, данные Гессу во время его тайного визита в Лондон, Черчилль дождался 22 июня 1941 года, после чего выступил по радио с пламенной двуличной речью. Вот ее фрагменты.

«Великобритания  сделает все возможное, чтобы помочь Советскому Союзу в борьбе с нашим общим врагом. На протяжении последних двадцати пяти лет не было более непримиримого противника коммунизма, чем я, и я вовсе не отказываюсь от своих убеждений. Однако общая беда стирает былые разногласия. Прошлое с его преступлениями, безумствами и трагедиями забыто. Перед нами стоит задача, которую мы не можем не выполнить,  – уничтожить Гитлера. Всякий человек, всякая страна, борющаяся с нацизмом, может рассчитывать на нашу помощь. Всякий человек, всякая страна, заключившая союз с Гитлером,  – наш враг. А потому мы окажем России и русскому народу любую помощь, какая в наших силах. Мы призываем последовать нашему примеру всех наших друзей и всех наших союзников во всем мире. Опасность, угрожающая России, угрожает и нам. Каждый свободный человек, каждый свободный народ, живущий на Земле, солидарен с теми, кто защищает свою землю, свои дома, поля, которые их предки возделывали с незапамятных времен, деревни, где хлеб добывают потом и кровью, но где не разучились радоваться жизни, где звучит веселый смех и растут дети».

Веселый смех в нашей большой семье перестал звучать: Днепропетровск начали бомбить в августе 1941 года.
О войне, о жизни и смерти моих родных и близких в этот период сказано в других главах. Роль Черчилля, его взаимодействие с Рузвельтом и Сталиным, его затягивание открытия второго фронта, его двурушническая политика по максимальному изматыванию русских и немцев во взаимной борьбе хорошо известна и описана. Черчилль делал все от него зависящее, чтобы помешать открытию второго фронта в 1941, 1942, 1943 годах, и пытался не допустить его открытия и в 1944 году. Известны и те усилия, которые были предприняты Черчиллем для того, чтобы ограничить поставки военной помощи СССР.
Нельзя сказать, что этот опытный интриган никогда не извергал из себя благодарственных слов в адрес России. Вот, например, в самом конце войны, 23 февраля 1945 года Черчилль писал Сталину:

«Красная армия празднует свою двадцать седьмую годовщину с триумфом, который вызвал безграничное восхищение ее союзников и который решил участь германского милитаризма. Будущие поколения признают свой долг перед Красной армией так же безоговорочно, как это делаем мы, дожившие до того, чтобы быть свидетелями этих великолепных побед. Я прошу Вас, великого руководителя великой армии, приветствовать ее от моего имени сегодня, на пороге окончательной победы».

Но через месяц он же пишет Рузвельту:

«Русские армии, несомненно, захватят всю Австрию и войдут в Вену. Если они захватят также Берлин, то не создастся ли у них слишком преувеличенное представление о том, будто они внесли подавляющий вклад в нашу общую победу, и не может ли это привести их к такому умонастроению, которое вызовет серьезные и весьма значительные трудности в будущем? Поэтому я считаю, что с политической точки зрения нам следует продвигаться в Германии как можно дальше на восток и в том случае, если Берлин окажется в пределах досягаемости, мы, несомненно, должны его взять».

Но война окончилась и мы победили. Не это, однако, было целью Черчилля и, несмотря на старческий возраст, и оглушительное поражение на выборах в Парламент летом 1945 года, после которых он перестал быть премьер-министром, старик  вновь бросается в битву с моей страной и нашей семьей: 5 марта 1946 года выступает в Фултоне (США). Сам Черчилль считал эту речь самой важной во всей его карьере.

И не случайно, что речь Черчилля, ознаменовавшая начало «холодной войны» была произнесена в США, а не в его родной Британии. Именно Черчилль и стал тем политическим лидером Великобритании, который окончательно сдал ее с потрохами Америке.
Этому предшествовало создание атомного оружия и применение его в Хиросиме и Нагасаки 6 и 8 августа 1945 года. 9 октября 1945 года комитет начальников штабов США подготовил секретную директиву №1518 «Стратегическая концепция и план использования вооруженных сил США», сутью которой была подготовка нанесения Америкой превентивного атомного удара по СССР. 14 декабря 1945 года была подготовлена новая директива № 432/d комитета начальников штабов, в приложении к которой были указаны 20 основных промышленных центров СССР и трасса Транссибирской магистрали в качестве объектов атомной бомбардировки. Все это убедило Черчилля в том,  что найден способ «остановить СССР» и способом этим владеют США.
Тем не менее отметим, что в период 1945–1951 годы, пока Уинстон Черчилль не был премьер-министром, а вновь писал книжки по истории и выступал с гневными речами, наша семья успела возникнуть в полном и окончательном виде: в 1945 году, недельки через две после отставки Черчилля, родился мой брат Павел. В декабре 1947 года, пока этот тип сочинял «Историю второй мировой войны», родился братик Александр. Наконец, летом 1950 года, когда Черчилль в перерывах между курением сигар и питьем коньяка, баловался акварельками и велеречивыми сентенциями на тему «объединенной Европы», успел родиться я.
В 1951 году 75-летний политический вурдалак, или, если хотите, «великий старец» (Grand Old Man)   вернулся в кресло премьер-министра. И до 1955 года делал все, что было в его силах, чтобы мешать развитию моей страны, вынуждать ее тратить как можно больше сил на предотвращение военной угрозы, лишая меня чего-то полезного, что могло бы быть... Закончил он свою политическую карьеру словами, произнесенными в прощальной речи:

«Быть может, наступит день, когда восторжествуют терпимость и любовь к ближнему, справедливость и свобода,  – тогда страждущие ныне поколения обретут покой, преодолев и избавившись от всех несчастий, омрачающих наше существование. А до тех пор не сдавайтесь, не поддавайтесь унынию и никогда не отчаивайтесь!».

 И отправился на Мадейру, где в тепле и неге продолжал рисовать пейзажи и наслаждаться тем, что всем остальным было предложено в качестве мечты и надежды.
В последующие года он периодически выступал с какими-то малозначительными речами в палате общин, все чаще болел, старел... Но, как показывает его выступление 21 декабря 1959 года по случаю 80-летия И. Сталина, он сохранил и свой недюжинный ум, и литературный дар. Вот что он сказал в своем заявлении.

«Большое счастье для России, что в годы тяжелейших испытаний страну возглавил гений и непоколебимый полководец И. В. Сталин. Он был самой выдающейся личностью, импонирующей нашему изменчивому и жестокому времени того периода, в котором проходила вся его жизнь. Сталин был человеком необычайной энергии и несгибаемой силы воли, резким и беспощадным в беседе, которому даже я, воспитанный здесь, в британском парламенте, не мог ничего противопоставить. Сталин прежде всего обладал большим чувством юмора и сарказма и способностью точно воспринимать мысли. Эта сила была настолько велика в Сталине, что он казался неповторимым среди руководителей государств всех времен и народов. Сталин произвел на нас величайшее впечатление. Он обладал глубокой, лишенной всякой паники, логически осмысленной мудростью. Он был непобедимым мастером находить в трудные моменты пути выхода из самого безвыходного положения. Кроме того, Сталин в самые критические моменты, а также в моменты торжества был одинаково сдержан и никогда не поддавался иллюзиям. Он был необычайно сложной личностью. Он создал и подчинил себе огромную империю. Это был человек, который своего врага уничтожал своим же врагом. Сталин был величайшим, не имеющим себе равных в мире, диктатором. Он принял Россию с сохой и оставил ее оснащенной атомным оружием. Нет, что бы мы ни говорили о нем,  – таких история и народы не забывают».

Напомню, что в СССР 80-летие Сталина официально не отмечалось. Напротив – это был период самой резкой антисталинской пропаганды, начавшейся с разоблачений «культа личности» на ХХ съезде в 1956 году, продолжившейся в последующие годы, и вновь вспыхнувшей спустя полвека...

Что касается нашей семьи, то в период после ухода Черчилля из большой политики мы все смогли продолжить, а кое-кто (я и Александр) – начать процесс образования и творческой деятельности. Дети учились в школе, потом в ВУЗе, отец продолжил научную работу... Мы вместе со страной  мирно и счастливо росли и развивались.

В ночь с 9 на 10 января 1965 года сильнейший инсульт поразил Уинстона Черчилля, после этого он уже не выходил из полубессознательного состояния. 24 января 1965 года в восемь часов утра он умер, прожив 90 лет. Мой отец – Николай Иванович Белкин – умер через пять лет, практически в те же дни: инфаркт поразил его 9 января 1970 года рано утром и через несколько часов его не стало. Через две недели, 25 января ему исполнилось бы 68 лет.




[1] Текст был написан в 2011 году. Тетя Паня – Прасковья Ивановна Данилова – прожила 91 год (1922 – 2013). Мери Сомс скончалась годом позднее.
[2]   б июля 1918 года в Ярославле началось восстание против советской власти, в котором участвовали различные политические силы от меньшевиков до монархистов. Одновременно произошли вооруженные выступления в Рыбинске и Муроме, но они быстро были подавлены. Ярославские повстанцы, возглавляемые полковником А. П. Перхуровым, держались до 21 июля. Во время следствия выяснились связи восставших с французским послом Нулансом через Бориса Савинкова. (Сноска Л. Троцкого.)
[3] Глава английской миссии при советском правительстве Р. Локкарт возглавил разветвленный заговор в Петрограде, Москве и некоторых других городах центральной России летом 1918 года. Деятельность конспиративной сети, направляемой Локкартом, вошла в историческую литературу как заговор «трех послов». Он подробно описан, – впрочем, в тональности, отличающейся от работ советских историков, – в мемуарах Локкарта «Буря над Россией». (Сноска Л. Троцкого.)

Москва под облаками

Такая погода бывает всего несколько раз в году. Когда после сильных морозов приходит теплый циклон и постепенно вытесняет ледяной воздух из города. Именно в такой момент случается красота, которую с земли не видно. Но стоит подняться повыше...



Collapse )